Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
11:05 

Противники

Черный*
Во всем лукавец и паяц
- Из-за соперничества ты готов устроить турнир?
Осень наступила ранняя, с тонким ночным морозом, с высоленной инеем травой по утрам. Лужи сковало льдом, от реки шел пар и опускался на набережную, смывая очертания предметов и делая из зыбкими, как фантазии. По набережной медленно брели два человека, держась друг подле друга – высокий и немолодой мужчина, и толстый старик. По случаю холода оба были одеты в черные пальто.
- Из-за соперничества ты готов устроить турнир? – спросил старик.
- Да, - вскинул голову мужчина. - Только не турнир, от этого слова несет чем-то спортивным; нет, между нами будет поединок, сродни военному – и, как на войне, проигравший уйдет навсегда. Нашим оружием будут кисти, бранным полем натянутый холст. Зря это действо не принимают всерьез: сражения под знаменем искусства так же трагичны, как битва двух армий. Но ты хмуришься, Клод?
- Мне не нравится вся затея, Уолтер Глен, - ответил старик. – Есть в ней что-то неправильное.
- Ты видел работы Антона?
- А кто их не видел? Весь город бурлит, - отвечал старик. – Дивная кисть, и в каждом мазке виден великий мастер. Тем более мне ужасно знать, как применяется столь мощный талант.
- Гений, Клод, гений. Оним – гений! Скажи это вслух, если подумал про себя, чего боишься? А если он гений, разве не достоин сам поединок между нами? Помнится, что ты и другие твердили, что мои картины встали в один ряд с Рафаэлем; я поверил вашим словам, что только один живущий стал лучшим, однако у меня не осталось противников. Я хочу воевать не только с мертвецом, но и с живым человеком. Правда, Оним неизвестно откуда появился, никто ничего про него не знает, вся его жизнь до последнего года – это громадная лакуна, но гений-то виден.
Старик остановился, заставив замереть на месте своего спутника, и внимательно взглянул на него.
- Уолтер, а теперь скажи правду: зачем тебе нужно состязание с Онимом? Ты гений, он гений, но ваши работы настолько противоположны друг другу, что я не могу понять, как можно их сравнивать Что лучше: рислинг или коньяк, - на этот вопрос легче ответить, чем на тот, который хочешь задать ты.

Художник долго молчал, нервно выстукивая на граните пальцами непонятный мотив. Он не сказал всей правды, и Клод почувствовал это; Глен поразился его проницательности и испытал досаду. Антон Оним, противник, с которым он так хотел схватиться, казался Клоду призраком, порождением помутненного разума, а Глен был в понимании старика здравым, чтобы его доводы не казались излишне надуманными. Никто ничего не знал об Ониме, никто никогда не видел величайшего мастера, даже его агент, ведущий переписку через почту. Предположений было множество: считали, что он очень молод – стоило только услышать псевдоним, чтобы увидеть в этом поступке выходку мальчишки. Передавали, что Оним пишет свои картины по ночам, а в краску добавляет капли крови. Сам Клод при упоминании имени художника всегда представлял что-то черное, неясное, словно большое пятно, с желтым глазом посередине. Болтали много чего, и часто полную чепуху, ничуть не проливающую свет на темную фигуру. Усомнились бы и в существовании художника, если бы не картины.
Клод содрогался, едва вспоминал о них. Однажды увидев их, он не сумел оторвать взгляда от картин, и стоял долго, впитывая в себя изумительные черты, затем вдруг почувствовал, как откуда-то снизу поднимается волна вожделения, и страшно перепугался. Было в испытанном чувстве что-то животное. Никогда не замечал он, чтобы в картинах выражалась так явно чужая воля; считая себя целомудренным человеком, Клод мог без труда преодолеть соблазны, больше рассчитанные на грубые натуры. Потому наполнившие жизнь соблазны не имели над стариком той власти, которой пытались добиться их создатели. И только перед картинами Онима старик сдался, забыв все, что твердо знал, забыв чистоту и достоинство – и испугался. Поняв, что же должен был испытывать Оним, если он, обычный старик, попал под власть его кисти, Клод возненавидел прячущегося художника. Клод не мог забыть увиденных картин и тосковал по ним.

«Здесь не только соперничество в искусстве двух больших людей», - подумал старик.
- Ты помнишь мое школьное прозвище? – напряженно спросил Глен. - Глупое прозвище, конечно, зато какое верное. Всю жизнь я стремился к красоте, я чувствовал ее столь остро, как если бы касался голой рукой острейших игл. Посмотри вокруг, - он обвел рукой набережную и притихшую реку. – Я с детства видел действительность не в тех красках, в каких видит ее филистер; свою руку я оттачивал на творениях бога; мастерству я учился у того, что окружает меня. Я служу красоте и знаю, что она едина во всем и наполняет собою всё кругом. Красота – это бог, и я стремлюсь постичь ее божественную суть. А Оним сорвал шоры с моих глаз. Он указал мне, что бог мой двулик, пошатнул веру, он открыл мне уродливое донельзя второе лицо бога, но в уродстве своем столь совершенное, что оно становится красотой.
Художник замолчал и отвернулся. Он ступил на газон и примял ботинком траву, оставив на белом полотне четкий зеленый след.
- Именно так. Два совершенных лица красоты, два полюса, которым не сойтись никогда. Два цвета. Оба непреодолимо влекут к себе людей. Клод, я решил позволить им столкнуться вместе, в одной комнате: там будут мои картины и картины Антона Онима. Моя сила художника встанет против его силы, и пусть люди, увидев два лица красоты, решат, какое им ближе. Потому я, едва пробежав глазами письмо Онима, дал согласие на выставку.
- А если будут... два победителя? - тихо спросил старик.
- Тогда мир лишится двух хороших художников, – твердо ответил Глен. – Здесь нет места для меня и Онима, двух победителей не будет, только проигравшие.
- Я на вашей стороне, Уолтер. Ненавижу полотна Антона.
Лицо Глена озарилось светлой радостью.
- Спасибо, друг. Если ты не спешишь, я покажу картину, которой собираюсь поразить Онима.
Они свернули с набережной на узкую, словно щель, улицу, вызолоченную солнцем. Извиваясь змеей, она привела их к небольшому особняку; Глен отпер дверь и пригласил Клода войти. В темном холле старик, не снимая пальто, пошел по лестнице вверх, вслед за нетерпеливым художником. Они пришли в большую комнату со скудной обстановкой; остро пахло красками, и на столе в беспорядке валялись кисти и тряпки. Несколько картин были прислонены к стенам, являя взору посетителя холщовую изнанку.
Глен подошел к станку и сдернул покров.

Затаив дыхание, Клод смотрел на картину. В который раз он поразился кисти художника, в который раз испытал почти физическую боль от наслаждения, заполнившего до краев его душу. Он поймал себя на мысли, что старается не шевелиться, чтобы случайно не разбудить ту, кого изобразил Уолтер Глен.
На картине стеной поднимались высокие стебли иван-чая, выше человеческого роста. Ветер слегка покачивал алые головки цветков. На прогалине, усыпанной мелким песком, спала девочка, подложив ладони под голову. Глен обозначил худобу загорелых девичьих ног, обутых в стоптанные сандалии, исцарапанные коленки, до того трогательные, что у Клода сдавило в горле.
- Что скажешь? – спросил художник.
Клод замотал головой, не в силах произнести ни слова. На его глазах выступили слезы. Глен взглядом острее точимой косы заметил их и, не удержавшись, обнял старика:
- Больше ничего не говори. Я понял.
Он сам чуть не плакал.
Истекла минута, прежде чем все пришло в порядок. Клод отстранился и украдкой вытер глаза.
- Теперь я знаю победителя, - задыхаясь, произнес он. – Уолтер. Ты гений, я скажу это без притворства, без лести. Чистая, как мадонна, - оглянулся он на картину. – Ребенок. Спит сладко. Сон ее глубокий, как река, и преступлением будет потревожить ее. Прости, Уолтер, я словно пьяный и не понимаю, что говорю. Оним разрушил мою душу, лишил меня покоя; я ненавидел себя и томился от мыслей. И только сейчас я снова стал прежним. Оним, жалкий пачкун, может сколь угодно взывать к низким инстинктам человека, но ему не победить божественный свет работы Глена.

И были долгое молчание и тишина, пока старик и художник недвижимо стояли перед картиной. Слова стали лишними, а слезы говорили выразительней слов. Только однажды Клод с болью подумал, что рука Онима, рождающая одних чудовищ, коснется невинного ребенка.

**
Давно ушел старик. Стихли звуки его шагов, кусок шляпы мелькнул в конце улицы и пропал, из мастерской выветрился крепкий дух табака. Ничего не напоминало о Клоде. Уолтер Глен долго сидел, понурившись, что-то обдумывая, и темным стало его лицо. После ухода друга он поспешно набросил покров на картину и сел рядом.
- Что же, сильная работа, признаю, - пробормотал художник и гневно вскинулся. – Самая лучшая работа. Ты так ненавидишь Онима, Глен?
Он поднялся и, подойдя к стене, повернул одну из картин лицом к себе, пристально всмотрелся.
- Боги, само совершенство. Уродство настолько отвратительное, что стало красотой…
На картине толстая дебелая женщина сплелась в объятии с удивительным существом. Глен низом живота ощутил ее жаркое влажное естество и отвернулся, борясь с искушением.
- Как легко ты поддался влиянию, Клод. Ты обрел чистоту лишь потому, что рядом не оказалось Онима. Я прошептал то, что ты, старик, боишься и желаешь больше всего. Стоя между картинами, сумеешь ты вновь сделать выбор или трусливо сбежишь, проклиная художников?

**
вино не пьянит так, как слова

Комментарии
2009-03-26 в 22:30 

тетушка Виджи
"Те, кто в прекрасном находят дурное, -- люди испорченные, и притом
испорченность не делает их привлекательными. Это большой грех.
Те, кто способны узреть в прекрасном его высокий смысл, -- люди
культурные. Они не безнадежны.
Но избранник -- тот, кто в прекрасном видит лишь одно: Красоту." (С) Оскар Уальд


Интересно, чью бы ты позицию занял бы на месте Клода?

2009-03-26 в 22:41 

Черный*
Во всем лукавец и паяц
тетушка Виджи
Друга, конечно, забыв, что истина дороже дружбы

А вы бы что выбрали на месте зрителя, стоя между развратником и мадонной? Хочу понять, кто человек - божье создание или обремененное душой животное? С одной стороны, я не могу забыть Рафаэля, а он был человеком; с другой стороны, в виртуальном мире полная анонимность, и самые посещаемые сайты - порнографические.

2009-03-26 в 22:48 

Кулак
Мельник не ворует. Люди сами носят.
:) Мастер снова пишет!

2009-03-26 в 22:51 

Черный*
Во всем лукавец и паяц
Кулак
когда я долго молчу, я всегда пишу. Вот еще один рассказ с предсказуемым концом допишу - и снова будду поделки делать :)

2009-03-28 в 00:43 

тетушка Виджи
я за красоту в любом ее виде...

можно мадонну изобразить так, что никаких чувств к ней не будешь испытывать, а можно нечто страшное и чудовищное, но в нем будет своя красота...ты же сам про это пишешь...


*а мадонн зачастую с таких распутных женщин срисовывали, что удивляюсь, как у них такое одухотворенное лицо получилось*

2009-03-28 в 08:48 

Черный*
Во всем лукавец и паяц
а мадонн зачастую с таких распутных женщин срисовывали, что удивляюсь, как у них такое одухотворенное лицо получилось
Потому что в них всегда было два полюса, и художники это видели

   

Царские закидоны

главная