20:01 

Рассказ из одних частиц "не"

Черный*
Во всем лукавец и паяц
Окунув в чернильницу перо, я вывел на желтой бумаге первые слова: «Я не люблю свою мать». И надпись родилась чернее зимы, чернее тоски по прошлому. Бумага желта не от краски – от старости, превратившей её в ломкий лист; осторожно нужно писать на ней. Я нашел бумагу случайно, несколько потемневших листов с водяным знаком на каждом. Продавец уверил меня, что бумага старше моего прадеда. Руки человека весьма искусны, а мозг изобретателен, и где-то внутри сидит черт-обман, толкающий нас на не благие поступки; однажды, враз усомнившись, я принес в жертву один из старинных листов, чтоб только развеять сомнения, ибо не мог дальше жить в неопределенности; оказалось, что в тот день черт молчал, бумага была настоящей. Я решил, что напишу на ней самое главное, что есть в моей жизни, поскольку тому, кто старше моего прадеда, нельзя говорить вздор. Окунув в чернила перо, я вымолвил жуткие слова правды:
- Я не люблю свою мать!
Бросив перо так, что брызнула капля, я уставился на надпись. Да, не люблю, нельзя лгать тому, кто состарился еще до моего рождения. И если бы каким-то чудом здесь оказалась мать, она, наконец, смогла бы узнать правду, но небо милостиво: я пишу, запершись в комнате, и только часы создают видимость жизни и сотоварища. Так лучше всего, что ей никогда не придется прочитать написанное; возможно, она и умрет в неведении, в чувстве любви… Как нам дорого то, что придумано в серьезном состоянии ума!
Склоняясь вновь над желтой бумагой и царапая темные пятна (настоящие печати времени, испещрившие лист как ягуарову шкуру), я продолжаю рассказ, и, хотя соберу армию слов, они станут лишь дополнением, каким-то громоздким довеском к тем пятерым словам, что уже родились. Правда заключена в первом предложении, остальные же – как доказательство.

**
Вчера я случайно встретился с матерью. Сам виноват: в конце улицы есть лестница для спуска к пруду, старая лестница, перила погнутые, ступени источенные. Мальчишкой я бегал по ней, висел на перилах, швырял камни в воду. Вчера, повернувшись спиной к улице, я снова повис на них, как встарь, но время не оглянулось, перила остались намного ниже, чем я помнил. Вот тут меня и настигла мать. Я только почувствовал, как чьи-то пальцы легли мне на руку, будто ловя её, и голос матери произнес:
- Ну, привет!
Я обернулся. Выцветшие глаза матери встретились с моими глазами, она улыбнулась, меняя рисунок лица. Странное дело: и мое лицо избродили морщины, но она забрала их львиную долю; я стар, очень стар, но она ухитрилась стать старше меня. Цепко вцепившись в мою руку, как одинокое дерево корнями в землю, мать держала меня, не давая уйти. Нужно сознаться, что я избегаю с ней встреч и любого общения, соглашаясь на него в крайних случаях, когда само приличие вопит от возмущения.
- Что делаешь? Может, пойдем ко мне?
- Нет, не могу, мне нужно бежать на работу, - привычно лгу я. Горы лжи давно высоки.
- Хорошо, тогда зайдешь ко мне в субботу? – смирившись, мать отпускает меня. Я смотрю ей в лицо. Удивительно, но её губы произносят совсем не то, что глаза; я слышу одно, а вижу другое, и внутри словно звучат два голоса, как два магнитофона с разными плёнками. Один вдруг замолк (мать ждет моего ответа), и голос другого становится мощным и слышным:
- Почему ты ко мне не приходишь? Ты мой ребенок, я хочу тебя видеть, любить! Потому что имею право.
И тут я отшатываюсь.
- Да, мама, зайду обязательно, - отвечаю губами, и она радуется. А я точно знаю, что к субботе найду причину, чтобы пропустить нашу встречу, и, заперев дом, останусь внутри совершенно один на всю субботу. И матери скажу, что пришлось уехать по делам. Она догадывается, что я лгу, но не в силах понять ни причин моей лжи, ни отчуждения; она давно обижена, я понял это, узнав ее месть – однажды, когда умерла бабушка, она, мгновенно собравшись, уехала на похороны в другой город. Она уезжала в молчании, а я тщательно прятался дома и даже не знал происшедшее. Всё открылось случайно: поняв, что молчать три недели подряд уже невозможно, я поднял трубку телефона и набрал её номер. После долгих звонков сработал автоответчик, и в течение трех часов только он отвечал мне. Наступил и прошел вечер. Потом мать сама связалась со мной:
- Ты мне звонил?
Она рассказала о смерти бабушки спустя неделю после похорон, только вернувшись из другого города.
- Ты всё равно не смог бы поехать, - сказала она, намекая на мою вечную «занятость».
Приличия давно уж молчали; помимо цинизма, в нём отразилась бездонная пропасть её обиды на меня, обиды, скопленной за годы и хлынувшей разом. Так река, переполнившись, в безумии рвёт плотину и бьет слепо, наотмашь и сильно. Именно так, как хотел я, к чему и стремился, к полноводной реке обиды, смывающей всё.
Тот разговор подтолкнул меня к мысли доверить старой бумаге то, что я не мог доверить старому человеку, написать то, что не мог произнести вслух. И я начал выводить на ней букву за буквой, изредка погружая перо в черноту ночи, и рожая слова с черным смыслом:
«…и сделаю всё, чтобы разрушить её любовь ко мне…»

**
Они любили дитя, ещё на свет не явившееся. Мать и отец слили вместе свою любовь, как русла двух рек, чтобы вдвое сильнее стала она, и сейчас мне выпало рушить крепчайший из бастионов, их цитадель любви. Я разрушу то, что прочнее стали, я сломаю то, что стоит целый век. Потому что у меня есть тайна, которую нельзя знать матери; вот она: я мёртв, давно уже мёртв, и то, что хожу, смотрю, говорю – лишь видимость жизни, подаренная мне отцом; сердце моё не бьется, и ток жизни не гонит кровь по венам. Не знаю, что он почувствовал, когда осознал мою смерть; одно мне известно – он постарался скрыть от любимой гибель ребенка, и, уважая его решение, я тоже молчу. Оно было мгновенным и непреклонным; приняв его, он схватил нож и ударил тугую веревку. Веревка лопнула, и я рухнул на пол. Отец не желал отступать: свою жену он любил больше меня, и не мог причинить боль той, что любил. Он приподнял мою голову и, соединив свои губы с моими, влил в меня видимость жизни. Он звал меня, не давая покоя, в надежде на то, что я услышу его голос и поверну обратно. Как повивальная бабка, он теребил меня до тех пор, пока я не открыл глаза и не сделал свой первый вздох. Лишь тогда отец выпустил меня, и оживший мертвец встал на ноги.
Так я дважды родился, один раз в любви матери, другой раз – в любви отца, но отец недолго прожил: он ужаснулся содеянного, устрашился мертвеца, которому дал подобие жизни. Страх сгрыз его, как пёс свою кость. В последние дни, когда он умирал от испуга, я, глядя в его глаза, понял, что делать.

**
Я читаю строчку, написанную на старой бумаге, но вижу одно только слово. И, хотя оно стоит в окружении братьев, их я не замечаю.
«…любовь…». Разве теперь не ясно? Это же имя врага, коего нужно убить, изничтожить, пока он не убил меня. Я дважды рожден, но великая сила так неразрывно связана с жизнью, что против воли стала моим врагом. Там, где любовь – там и жизнь; я добровольно избрал смерть и шагнул в неё, и стал частью смерти; отныне любовь и я не можем вместе существовать. Любовь живет в сердце матери.
Мама! Я знаю, как дорог тебе твой ребенок, твой единственный сын, я – твое существо, часть тебя, потеря которой болезненна, едва ль не смертельна! Любовь рушит смерть, чтобы на мертвых останках воспеть торжество жизни, но я выбрал смерть, и сделанного не воротишь; если любишь меня, то защити, упаси от своей любви. Ты разрушаешь меня. Если станешь дальше любить, то плоть моя отойдет, обнажив кости и показав всем, кто я есть. Я мертвец, и отец понял правду, но вернул меня назад в мир живых ради возлюбленной. И вот отчего я сейчас дышу, говорю и смотрю – всё это ради тебя. Мы оба должны отречься от любви, чтобы я не умер, пока ты жива, чтобы ты умерла не от горя – но от старости. Нельзя матерям умирать позже детей, сказал мне отец, когда я заново родился, и я принял его слова, как клятву, как долг. Ради данной мной клятвы я разрушу твою любовь, иначе она убьет меня раньше срока, и правда откроется. Ты не выдержишь правды, и тогда умрешь позже меня, но я сдержу слово, данное отцу. День за днем, кирпич за кирпичиком я ломаю крепость любви, возведенную вами; крепость, чьей зримой оболочкой являюсь я сам. Это единственный путь, чтобы выполнить долг. Когда отец умирал, я, кроме ужаса, прочитал в его гаснущих глазах мольбу сделать так, чтобы любимая оставалась в неведении до своей смерти, и у одра поклялся всё сделать.
Но не только слово, данное умирающему отцу, слово, которое крепче стали, сковало мою волю. Другая причина мне стала понятна. Я не хочу умирать и стану оберегать твою жизнь, пока старость (не ужас) полностью выпьет её. И только когда ты уйдешь, и я осознаю твою смерть – лишь тогда я освобожусь, и снова смогу лечь в землю и вернуться к себе.

**
«Я не люблю свою мать, и сделаю всё, чтобы разрушить её любовь ко мне, потому что люблю её». Бессмыслица, написанная на старинной бумаге, которой нельзя лгать, поскольку она старше моего прадеда. Если говорить бессмысленно слова, оставляя большую часть в себе, то никто не проникнет в тайну; когда чужие глаза прочитают мои строки, то чужие руки отложат листок, а чужое сознание не всколыхнётся: оно не поймет того, что написано.

Комментарии
2010-08-22 в 13:11 

Я написал этот рассказ третьего июня

URL
   

Царские закидоны

главная